Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

О детской литературе и моей книжной истории

На днях знакомые взялись вспоминать детские книги, которые читали в 90-х, и мне захотелось поделиться своей «книжной историей».



Мой литературный опыт начался с басни Крылова «Попрыгунья-стрекоза». Мои родители рассказывали мне её настолько часто, что басня впиталась в двухлетнем возрасте, ещё когда я не понимала в ней ни одного слова, и я немало веселила родителей словами вроде «злой тоской удручена», рассказывая её наизусть.

Как научилась читать, я не помню совершенно. Наша чудесная умница-бабушка очень рано купила букварь, поэтому грамота для нас была такой же естественной, как умение ходить. Мама много читала нам вслух, и обрывки тех книг, при некоторой концентрации, несложно вспомнить наизусть и сейчас. Где-то там, в раннем детстве, сидел в банке кефира хитрый Петька-микроб, хулиганистые дети объедались мороженым на Празднике непослушания, пряталась под растущим во время дождя грибом мелкая живность из сказок Сутеева, скрывалось в старой ратуше Маленькое Привидение, злые охотники убивали нежную маму Бэмби, а самостоятельный дядя Фёдор уезжал в заброшенное Простоквашино. Кажется, именно с Простоквашино началась наша поколенческая тоска – уехать и вырваться на свободу к простой жизни, что нынче именуется «дауншифтингом».

К семи годам я начала читать всё, что подворачивалось под руку. Очень запомнилось, как 700-страничный том Волкова об Изумрудном городе, деревянных солдатах и подземных королях я читала украдкой и прочитала за неделю, ещё в дошкольном возрасте. «Алиса в стране чудес» была какой-то загадкой, которая мне очень нравилась, но которую я не понимала, и я перечитывала её раз двадцать. Я замирала от ужаса, прячась в расщелине в мёртвом лесу, пока прислужники тёмного рыцаря Като искали принца Мио и уводили под уздцы его прекрасную милую лошадь Мирамис. Пеппи Длинный Чулок и Карлсон, Расмус-бродяга и прочие шведские персонажи бродили в каком-то прекрасном мире с остроконечными крышами, и где-то неподалёку сидел чуткий и мечтательный Муми-тролль, ждавший вечного кочевника Снусмумрика из путешествия. А самой любимой дошкольной книгой были сказки Джанни Родари, зачитанные до дыр и переклеенные на триста раз. Из королевства лжецов в королевство лентяев смотрела луна, словно ломтик лимона, пока по тёмной дороге шагала Симона, старик носил сахар в море, чтобы оно стало сладким, Чиполлино не мирился с несправедливостями феодализма, а самоотверженные карандаши выходили из Голубой стрелы, чтобы нарисовать чашку молока для бедного, голодного итальянского мальчика. А ещё я обожала трилогию новосибирского писателя Сергея Белоусова, «Приключения Печенюшкина» (и кстати, буквально на днях её наконец-то начали переиздавать). И ещё сказки новосибирского же писателя Юрия Магалифа, где трудолюбивый грузовичок надрывался ради друзей и был готов умереть, только чтобы не работать меньше остальных.



Да, и ещё у нас были сказки. Тонны сказок. Это было время, когда сказки издавались огромными томами без цензуры и лишних иллюстраций. Ганс Христиан Андерсен, Шарль Перро и Братья Гримм занимали нас долгими зимними вечерами. Русские, скандинавские, немецкие, французские, английские, латиноамериканские, индейские, китайские, японские сказки. Каким-то образом мне в руки попал огромный том Братьев Гримм со всей полнотой средневекового чувства справедливости. В моей «Золушке» жестокая мачеха заставляла дочерей отрезать себе пятку или палец, чтобы стать невестой принца. Родители в голодный год отводили детей в лес, потому что не могли смотреть, как голод забирает их. Мальчик и девочка приносили в дома чуму и подметали перед домом, чтобы показать, сколько людей умрут в нём. На свадьбе Белоснежки злобная красавица танцевала в раскалённых докрасна башмаках. Королева пыталась сжечь бедную Элизу, потому что не любила её и её братьев-лебедей. Таким же загадочным образом я узнала сказки Афанасьева без цензуры. А ещё мы читали сборник «Сказки чёрного лешего», где были собраны истории о нечистой силе со всех концов света. А ещё у нас была страшная книга жестоких японских сказок, где, например, справедливый самурай собственноручно отрубал голову преступнику и находил способ избежать мести злых японских духов. И всё это, конечно, было страшновато, но это была сказка, она жила по сказочным законам, и учила нас быть смелыми. Любому дураку ведь понятно, что нечистую силу надо обмануть, перед злом нельзя склонять колено, а если не бояться – то никто никогда ничего не сможет с тобой сделать. Ну и если быть добрым к незнакомцам, быть сострадающим к слабым, быть справедливым и смелым, то рано или поздно всё будет хорошо. А Андерсен добавлял к этому, что даже печальный конец хорошего человека будет трагическим, важным и чарующим. Возможно, поэтому идея «нежного детского возраста» кажется мне настолько глупой и вредной.



А потом я пошла в школу, и тут в моей литературной жизни появились библиотеки. Сначала пыльная и канцелярская библиотека 122 школы, потом уютная и тогда весьма скромная библиотека 76 школы и библиотека имени Матросова. И вот здесь меня уже было не остановить. Библиотеки тогда были полны многотомных советских изданий вперемешку с драгоценными первыми изданиями множества зарубежных книг, только переведёнными на русский язык. Я зачитывалась «Зелёной серией», где по жаркой саванне бродили львы и где самоотверженные егеря боролись с браконьерами, где дети из деревни натыкались на кладбища слонов с  вырванными бивнями, где спускался к дельфинам Жак-Ив Кусто, где Джеральд Даррелл спешно вывозил свой зоопарк из страны, в которой начиналась революция,  где путешественники упорно пробирались к полюсу, где Тур Хейердал строил плот из бальсовых брёвен. Меня вела от книги к книге сила науки и знания из книг Жюля Верна; сила чести и юмора из книг Джека Лондона; сила ума и наблюдательности из книг  Конана Дойля. А ещё спускался по Миссиссиппи Гекльберри Финн, погибал спасающий Кору индеец Ункас, поднимал восстание рабов Спартак, уходил от преследователей загадочный Моби Дик, милая Ассоль годами ждала алых парусов (хотя мне больше нравился капитан Грей, потому что исполнять мечты другого человека красивее, чем ждать исполнения своих). Я продиралась через латинские названия трав и четырёхстраничные описания пейзажей, как через африканский буш. В третьем классе у нас в школе на уроках чтения было 10 минут, когда каждый читал какую-нибудь книгу, принесённую из дома – и на моей парте, помнится, лежал том «Графини де Монсоро». Дюма и Стендаль, Гайдар и Лавкрафт, Стокер и Пикуль. И Рэй Бредбери. Я и сейчас совершенно уверена, что однажды я снимусь с места и отправлюсь строить школу где-нибудь в Республике Чад. Потому что все эти книги научили меня тому, что где-то в мире есть люди, чьё страдание и боль несравненно больше наших, и пока они несчастны, больны и неграмотны, нам быть спокойными как-то не по сердцу.

Отдельно стоит сказать, что летом мы уезжали на дачу, до которой нам было идти пешком пять километров, и много книг с собой брать не получалось. Поэтому обычно я брала с собой одну книгу на две недели, выучивала её наизусть, а потом начинала читать всё, что лежало на даче в качестве макулатуры или бабушкиных книг. Так в разные годы практически наизусть выучились книги вроде «Как построить сельский дом», «В Сибири всегда с овощами» и толстая кипа журналов «Приусадебное хозяйство». И в принципе, многочисленные письма читателей этого журнала в духе «как лучше разводить зааненских коз на балконе» вполне вписались в круг историй из африканской саванны и аргентинских пампасов. Наша умная мама через пару лет придумала нам привозить на дачу какую-нибудь энциклопедию. Одну из них, посвященную миру животных, я могу читать с закрытыми глазами, не утруждая себя поисками на полке.

Одна из самых заветных моих книжных историй связана с Рафаэлем Сабатини. Очевидно, где-то во втором классе я прочитала «Одиссею капитана Блада», но поскольку брала я её в библиотеке, то названия книги в моей памяти не сохранилось. И лет пять я пыталась найти эту книгу снова. Я помнила сюжет, рассказывала его всем знакомым – и свертсникам, и взрослым – и никто такой книги не читал. В конце концов я уже начала думать, что эта книга мне приснилась, но в четырнадцать лет я взяла с библиотечной полки случайный том, и чудесным образом начала читать ту самую книгу.



Разумеется, я с удовольствием читала всё, что мы проходили на литературе. Ну, многие книги из русской классики невозможно читать с удовольствием – ты читаешь их с ужасом, со слезами, с болью и отвращением ко многим персонажам, но это были хорошие книги, и воспринимались они как хорошие. Что меня очень радовало, многие мои одноклассники перед уроком с удовольствием хотели послушать краткий пересказ. Так за школьные годы я пересказала почти всю школьную программу. Самыми яркими для меня были «Горе от ума» Грибоедова, Гоголь и Булгаков, Салтыков-Щедрин и Чехов, Лесков, Бунин и Пастернак. Почему-то я до сих пор недолюбливаю Толстого, Пушкину предпочитаю Лермонтова, а Ахматову, Блока, Цветаеву и Пастернака всем остальным поэтам. Мучительнейшими авторами для меня тогда были Горький, Шолохов, Некрасов, Платонов и Набоков.

А примерно с 13 лет для меня началась Эпоха Большой Фантастики. Началась она с Беляева и сборников «Дорогами приключений», потом я наложила лапы на многотомное собрание Стурацких, оттуда меня выманил Силверберг, Гаррисон и Желязны, Лукьяненко, Урсула ле Гуин и Айзек Азимов, Хайлайн и Дуглас Адамс. И в 2001 году мне в руки попался «Властелин колец», в буквальном смысле изменивший мою жизнь. Потому что он настолько понравился мне, что я решила выучить английский, чтобы прочитать его в оригинале.

Это был конец 9 класса, я зашла в библиотеку перед майскими праздниками и решила навестить Марка Твена. Рядом стоял том «Братства Кольца» в милом моему сердцу переводе Муравьёва. Мне некогда было особенно читать на майских праздниках, впереди были экзамены, но на всякий случай я взяла и второй том. И поступила очень опрометчиво, не взяв с полки третий. Потому что первый том я прочитала 30 апреля к вечеру, второй том – к вечеру 1 мая, а дальше я в муках перечитывала эти два тома бесчисленное количество раз, дожидаясь утра 4 мая, чтобы забрать из библиотеки долгожданный третий том. 5 мая я решила учить английский, который в нашей школе вёлся по принципу «мы нашли учителя на сентябрь, который уволится в октябре», 6 мая напугала этим нашего учителя английского, а к июню уже корявейшим образом написала тридцать топиков словарным запасом «100 слов + словарь» и сдавала экзамен. Через два года я сдала выпускные экзамены и по английскому, и по немецкому, и поступила на ФИЯ. Но это отдельная история, которую я как-нибудь расскажу.

Достаточно сказать, что от Толкиена я плавно перешла к европейской средневековой литературе и мифам. «Эдда» и «Калевала», «Песнь о нибелунгах» и «Беовульф» встали на мои мысленные полки куда-то рядом с древнегреческими мифами, Гомером, Вергилием и «Нравственными письмами к Луциллию» Сенеки. Туда же отправились Гёте и Вальтер Скотт, Чосер и Шекспир.

Потом был курс  зарубежной литературы и конкурс «сто книг» юношеской библиотеки, куда я записалась участником, чтобы кто-то подсказал мне сотню хороших книг. Три  месяца на втором курсе я читала современных авторов, ко многим из которых частенько возвращаюсь. Моэм и Кафка, Герман Гессе и Томас Манн, Кизи, де Мопассан и Теккерей, Флобер и Стейнбек, Вольтер, Гюго, Фицджеральд, Ремарк, Мольер, Золя, Фолкнер, Эко, Голсуорси, Оруэлл и Хаксли.



Примерно с 2007 года я смогла позволить себе роскошь не читать больше англоязычную литературу в переводах, и с тех пор моя читательская жизнь состоит из трёх частей: я читаю много специальной литературы; раз в месяц беру в библиотеке три-четыре художественных книги, из которых успеваю читать одну-две; и ещё я читаю на планшете что-нибудь из того, что мне кажется необходимым, чтобы не отставать от окружающих людей и понимать школьников. Третьим путём на мои мысленные полки попали «Гарри Поттер», «Голодные игры», «Лунные хроники», «Песнь льда и пламени» и Терри Праттчетт: милые игрушки, зовущие подростков быть смелыми, честными, верными нон-конформистами, заступаться за слабых и жертвовать собой.

Мне всегда казалось, что книги, которые носит в своей голове человек, влияют на его жизнь сильнее, чем даже семья или окружение. И меня наполняет восхищением, что все эти чудесные писатели и поэты каким-то образом не мертвы, потому что их слова пропитали меня насквозь. Благодаря им я романтик, мечтатель и идеалист. И меня это полностью устраивает, потому что так жить – очень интересно.

Да здравствуют книги. И да здравствует тот период, когда цензуры СССР уже не было, школа профессионального перевода ещё была, но ещё не было ханжеских попыток посадить детей под стеклянный колпак и не давать им литературу, которую они уже способны прочитать, которую им уже интересно прочитать, но которую им якобы вредно читать. А на мой взгляд и на мой опыт - ничто не воспитывает сострадания лучше, чем чтение о жестокости. И уж лучше столкнуться с ней сначала в книгах, чем сразу в жизни.